IDOLUM

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » IDOLUM » ЛЕТО '78 » step on your painful road.


step on your painful road.

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

step on your painful road.

http://5.firepic.org/5/images/2014-08/12/3d3i71onc9l6.gif
real.

   Наша история заканчивается здесь и сейчас, вместе с этим письмом. Наверное, сейчас в автобусе я буду реветь как четырнадцатилетняя девчонка, но ты знай, что в моей жизни не случалось ничего прекраснее тебя.
С любовью и всегда твой,
Д. А. Берч.

Savage Garden - Black Black Heart

story about us.
Однажды все заканчивается. Мертвое должно оставаться мертвым, а прошлое - прошлым. Пытаясь заглянуть за пыльную занавесу того, что закончилось и посмотреть в глаза прошлому, рискуешь увидеть там совсем не то, что ожидал.
Эта история началась в промозглый декабрьский вечер, в один из таких вечеров, когда не должно происходить ничего необычного, и уж точно призраки прошлого не имеют никакого права появляться на пороге. Все заканчивается, и особенно необычно заканчиваются те истории, в которых после "Прощай" вдруг появляется "Здравствуй". 

names.
Nikolai Lensky & Jeremiah Bertch.
time & place.
Брэдфорд-на-Эйвоне, 12-24 декабря 2013 года.

+1

2

Сплин - Феллини

   Послушай, ведь это не просто так все? То, что происходит - ведь это не просто так? Если все бесцельно, малыш, то зачем мы просыпаемся каждый день и тратим кислород? Я верю, все-таки, что у каждого в этой жизни должно всенепременно быть какое-то предназначение, каждый должен иметь где-то в этом свете свое место. Мое место - рядом с тобой. Так я думал до недавних пор.
   Впрочем, прошло слишком много времени, чтобы называть эти поры недавними, не находишь?
   Я верю, что Человечество - такая великая, непостижимая субстанция, рождена для того, чтобы однажды умереть. История, тянущаяся сквозь тысячелетия, заслуживает чего-то большего, чем забытья и смерти. Однако опыт и объективность мыли говорит мне об обратном. Что ж, пусть так: жизнь человечества бесцельна и бессмысленна по своей природе, все существование наше сводится к тому, чтобы умирали одни и рождались другие, которые, в свою очередь, тоже в скором по масштабам Вечности времени умрут, но не может быть бессмысленна жизнь одного отдельного человека.
   Каждый сам находит свой смысл. Свой смысл я обрел в тебе. Так мне казалось до недавних пор. Но не думаешь ли ты, что прошло слишком много времени, чтобы называть эту пропасть, эту бездну из боли, клокочущей во мне вместо крови, боли, смотрящей моими глазами, - недавней порой?

Герой на героине,
Героиня на героине,
И двойная сплошная
Пролегла между ними.

   Послушай, нам стоило бы объясниться. Сразу. Чтобы не было недоговорок, недомолвок, недопонимания. Чтобы начавшееся с "да" не закончилось "недо". Иногда нужно вытрясти правду - силком, за шкирку, за полночь. Хватило бы одного разговора, но, когда имеешь свои тайны, нельзя требовать святой откровенности. Что ж, теперь мы квиты. Я получил сполна за свои грехи перед тобой, и все это было заслуженно.
   Ты теперь живешь совсем один, хотя писал, что должен поддержать маму после смерти отца. Это не мое дело, но... Ведь ты не сбежал от меня? Это было бы правильно и понятно, впрочем. Со мной не ужиться, и ты продержался долгое время абсолютно героическим образом.
   Ты теперь научился спать один, без сказок, без колыбельных и печенья, без "доброй ночи", а я все еще не могу уснуть без твоего дыхания. Как это мерзко - очутиться здесь, у двери твоего дома, словно собака, которую вывезли за несколько километров от дома и выкинули в дождь, а она вернулась и скулит на лестничной клетке. Я никогда не признаюсь тебе в том, как это было унизительно. Ты не узнаешь, что произошло со мной в эти три месяца.
   Мне нужно включить задний ход. Я смотрю на звонок и мысленно ищу пути отступления. Чего ждать? Может быть, ты выставишь меня за дверь? Или будешь бесконечно рад? Или так удивишься, что мне придется всю ночь отпаивать тебя травяным чаем?
   Как раньше.
   Но как раньше уже не будет. Нет, как раньше уже никогда не будет. Потому что здесь другой город, и люди другие тоже. Смотрят они иначе, и ты теперь, должно быть, другой. Потому что смерть накладывает свой отпечаток. Смерть, знаешь, ее видно, независимо от того, как сильно она коснулась тебя. Как следы от удара молнии, проступившие на кожи, она навечно остается во взгляде. Меньше всего мне хочется, чтобы ты был печален. Пусть буду печален я, отдай мне свою грусть, но только пусть ее не будет у тебя. Пусть никогда больше не будет.

когда ты падаешь, везде должен свет гаснуть,
чтобы они не смотрели, не смотрели, не смотрели.
и в этой темноте только кто-то один может сказать тебе: "мой ясный,
вставай, это не подходящее место для отдыха,
как впрочем и время".
и улыбнуться
только тебе.ц.

- О чем ты так много думаешь все время? - Сказал ты тогда. На улице было промозгло, а в доме - холодно, и я отдал тебе свой свитер. И ты выглядел еще более худым, а он - растянутым, но вас обоих это устраивало. Впрочем, не знаю. За тебя я ручаться не могу, но вот за свитер точно.
   Знаешь, о чем я думал тогда? О ней. Голова пылала от разъедающих ее мыслей, но ты приходил и отгонял их, словно бы это были надоедливые мухи. Но они возвращались, родной. Я врал про бессонницу, а меня терзали кошмары. Крохотное тельце в гробу, улыбающееся мне. Ее глаза говорили "папа, я верила тебе".
   "Как же ты мог так поступить, папочка?"
    Как бы ты посмотрел на меня, если бы узнал об этом?
- Разве? - Переспросил я, как будто ничего не поняв.
- Постоянно. - Вздохнул ты.
   Но я не смог рассказать. Ни тогда, ни спустя даже год. Низменная человеческая слабость. Мне было страшно, что и ты посмотришь на меня так. Страшно, что и ты будешь знать меня таким, каким я знаю себя. Я бесконечно виноват перед тобой. Как ты обманывался, причисляя меня к хорошим людям. В какой ты был опасности, доверяя мне свою жизнь.
   Дети лучше взрослых. Дети чище взрослых. Искреннее, добрее, мудрее. Если можно сказать и так - прозорливее. Только не знают многого, что могло спасти бы их от неминуемой участи.
   Ты отдавал мне все, что было у тебя собственного. И даже когда нет ничего, душа и тело - этого, разве, мало?
   Подхватывал под руки, чтобы я не рухнул в бездну отчаяния, вкладывая в мою ладонь свою маленькую ладошку. Пробуждал от самой смерти, касаясь кожи своим сонным дыханием. Оттирал мои руки липкие, запятнанные по локоть в крови собственного ребенка. И не знал, ничего не знал.
   "...ибо не ведают, что творят".
   Ибо не ведают.

кто-то должен быть рядом, чтобы успеть подхватить тебя за секунду до краха.ц.

   Когда я встретил тебя, ты был ребенком. Отрицай это как угодно, мотай головой, отнекивайся - пусть. Маленьким мальчиком, не знавшим ни людей, ни жизни, и оказавшимся в чужом страшном мире, от которого каждую ночь прятался на моем плече. Потому что детей нельзя оставлять одних. Они имеют свойство оступаться, а уж из окна или с моста - не имеет никакого значения. Рядом всегда должен быть тот, кто подхватит. И это забота взрослых.


Между ними
Секунду назад было жарко,
А теперь между ними лежат
Снега Килиманджаро.

   Послушай, между нами теперь одна перегородка, одна стена, одна дверь. Нас не разделяет больше твое издерганное ручкой письмо, километры и душный воздух старого дома. Нас ничто не разделяет теперь, потому что "нас" нет. Ты был прав, поставив точку. Я неправ в своих бесцельных попытках исправить ее на многоточие. Кто из нас теперь, по-твоему, мальчишка? Или это гордость говорит во мне, мешая нажать на звонок? Быть брошенным - не самое приятное из того, что может произойти в жизни. Быть брошенным в письме - что ж, вероятно, я заслужил.
   Слишком много преград между нами кроме этой двери. Слишком мало я должен сказать, и еще меньше - сделать. Каждый день, проведенный мною в одиночестве, сопровождался одним только вопросом: "Зачем ворошить прошлое?" Зачем вставлять нож в свежую рану, раз за разом проворачивая его по часовой стрелке? Зачем затягивать неминуемое прощание, зачем пытаться сделать его еще болезненнее? Зачем отрицать очевидное, осознавая, что все закончилось?
   Зачем говорить "Но!" мертвой лошади?
   Когда я искал тебя, в моей душе теплился лучик надежды, но теперь, когда я нашел - ее нет. Каким же нужно быть идиотом, чтобы дерзнуть допустить мысль... Ты не ждешь меня. В окнах приветливо горит свет, а еще у тебя, должно быть, уютно. Не может быть не уютно, потому что где бы ты не появлялся, все вокруг становится домашним и даже красивым. Человек красит место - кажется, так?
   Я физически ощущаю, как мы отдаляемся друг от друга прямо сейчас, и это односторонний процесс. Просто у меня он, в отличие от тебя, произошел с запозданием. Наверное, нужно было потратить на поиски два месяца и две недели, чтобы оказаться у двери и понять, что в нее не нужно стучаться. Что мы теперь чужие люди.

Зря ты думаешь о смерти,
Я хочу найти письмо в пустом конверте
И прочесть
Тебе.

   Послушай, нет смысла биться головой о закрытую дверь собственного одиночества. Но я снова, снова, снова рискую отдаться чувствам. Что за глупые слова? Отдаться чувствам. Но иначе не назвать это безрассудство. Я не знаю, зачем, но чувствую, что должен. Должен увидеть тебя еще раз. Я должен сказать свое "здравствуй", ради которого проделал столь долгий путь. Я должен посмотреть в твои чистые светлые глаза, и мне достаточно будет одного только взгляда.
   Сейчас.
   Сейчас.
   Сейчас.
   Ты мне веришь? Сейчас. Одну еще только минуту. В конце концов, ведь не чудовище за этой дверью. Почему так холодеют руки и хочется уйти, чтобы никогда, никогда не вернуться? Почему ты теперь кажешься таким несбыточным, чужим, далеким? Ведь я еще не видел тебя.
   Пальцы уверенно тянутся к звонку, и я слышу, как за дверью раздаются шаги. Один, еще один, еще... Такие тихие и почти незаметные. Ты по-прежнему не носишь тапок? Я говорил, тысячу раз говорил, что нужно носить. Полы холодные, ты можешь простыть, когда же ты начнешь меня слушаться?
   И дверь открывается. Ведь ты совсем не повзрослел, малыш. И глаза смотрят на меня все те же, глаза того напуганного мальчика с моста, у которого заходится сердце, когда я прижимаю его к себе. Не-мой мой мальчик. Я смотрю на тебя одно только мгновение, но кажется, будто вся жизнь - вся наша жизнь мелькает перед глазами. Но ведь никто не собирается умирать, верно? Не сейчас. Не сегодня. Не время.
   Я не решаюсь сделать шаг вперед, и ты, ты тоже стоишь, не дыша. А во внутреннем кармане пальто, вымокшем от дождя, альбом с нашими фотографиями. Теми самыми, квадратными, которые не выложишь в инстаграм.
- Здравствуй. - Здравствуй, мой милый. - Здравствуй.

+1

3

В тот день шел дождь. Капли барабанили по деревянной крышке гроба, я стоял в промокшем черном костюме, потому что такой же черный зонт ни черта спасал, а моя мать крестила то себя, то гроб, то снова себя, читая молитву под нос. Она говорит, что этими выглядывающими ласточками из-под воротника и рукавов, я оскверняю память отца и позорю всю нашу семью. Поэтому она редко смотрит на меня, а если и взглянет, то обязательно со смертельным осуждением. Она редко говорит со мной, лишь качает головой, потому что все высказала в день моего приезда. Кто же знал, что она тут же встретит меня, вся расстроенная и с вестями о будущих похоронах? А тут я и у меня маленький крест под левым глазом. Крику было много, ровно как и обращений к Богу с просьбами о помощи пережить все это и помочь мне встать на путь истинный.
Но мне не стыдно. Не стыдно ни за черепа на моей коже, ни за то, что я был выгнан из собственного дома и "видит Бог, я сделала все, что могла". Мне стыдно за то, что я плохой сын. Мне стыдно за то, что я стоял перед гробом собственного отца, но перед глазами стояла твоя улыбка, которую я безвозвратно потерял. Стыдно за то, что в голове не было и мысли о том, какой прекрасный был у меня отец, зато мириады, какой прекрасный был ты. Я ужасен, правда? Я даже не знаю, кто был настоящей причиной моих мокрых глаз: ты или отец? Точнее, я очень хорошо знаю, просто не хочу сознаваться.
Сколько времени прошло с тех пор? Неделя? Две? Месяц? А может быть полгода? Я не знаю, я не слежу, с возвращением в этот Барли Хиллс все превратилось в одну бесконечную линию, монотонную, где только солнце дает знать, что сейчас день заканчивается, а сейчас день начинается, а какой именно - черт его знает. Самое главное - тебя нет. Тебя нет и не будет. И если кто-то еще скажет мне, что время лечит, то пусть он будет проклят. Или просто я неизлечим.
Но мне некого винить, кроме себя. Я сам во всем виноват. На что я надеялся, радужно думая о том, что моя мать так просто оставит меня жить в неизвестном городе? На что я надеялся, что ты и я - это навечно? Дурак. Так и в итоге и сам первый попрощался, первый поставил точку, первый сказал, что на этом все, а теперь? Теперь ты выходишь из клуба в четыре утра не то, что в легком подпитии, а в жестком, что твои ноги заплетаются в друг дружке. Ты всегда говорил мне, чтоб я не пил много, что мне и одного бокала хватит. Прости, теперь я пью много и тебе это не понравится. Знаешь, мы сдружились с бутылочной феей по имени Тоска, она хорошая, ей так же, как и мне, есть, что рассказать. Она живет в каждой бутылке. Если ты за последние пару месяцев открывал хоть одну, то наверняка слышал ее, наверняка она тебе про меня все рассказала. Как я живу, чем питаюсь, с кем говорю, где работаю. Вопрос лишь в том, слушал ли ты ее?
Однако, как много бы я о тебе не думал, ты не появишься.
Тебя не будет.
Ни сегодня. Ни завтра.
Потому что я написал "прощай" и уехал туда, где ты меня никогда не найдешь. Потому что я был вынужден и это не обсуждается. Потому что я не могу вернуться, просто не могу, это не в моей власти.
Пусто. Пусто, как и тогда, когда умерла Руфи. Я не пытаюсь вдохнуть в кого-то жизнь, она сама из меня уходит. Незаметно. По крупицам. Зато я научился писать при таком состоянии, разве что все теперь мрачное и не призывает ни к чему возвышенному, кроме смерти. Я думаю, ты со мной согласишься, что всякая смерть, будь то отравление угарным газом или распятие на кресте, есть высокое искусство. Приятного в нем мало, соглашусь, особенно, когда пытаешься повесится и глаза вылезают из орбит, когда стреляешься в висок и мозги превращаются в кашу. Но ведь, каково это, когда тебя до вечного разделяет одна пуля, одна петля, одна река? Это ли не искусство - запечатлевать вечность? Вечность в одном крошечном моменте. Все-таки, что-то мне подсказывает, что не согласишься. Во всяком случае, я могу писать, пусть от искусства это далеко.
И было бы приятным дополнением одиночество в новой квартире с тикающими часами (хотя, у меня их в помине нет, но внутри, поверь мне, они тикают как проклятые, как бы напоминая, что в любой момент могут и остановиться). Приятным для того же повешения или воя по ночам. Но я не одинок. Мне есть для кого натягивать улыбку на свое лицо, есть для кого открывать дверь и кому говорить "привет". И нет, это не моя мать и не моя морская свинка, это настоящий живой человек восемнадцати лет отроду, решивший повоевать с обществом и родителями, сбежав из дома ко мне. Я не был против. Не потому что я влюблен в него или что-то типа того, а потому что я ненавижу одиночество. Я родился не самодостаточным человеком, я из тех, кому нужен человек.
Могу ли я назвать его другом, при условии, что он ничего обо мне не знает? Зато я так чувствую себя менее алкоголиком. Мы и познакомились в соответствующей атмосфере - в клубе. В общем, он чудный малый, мне он нравится. Не знаю, добр и отзывчив ли он так ко всем или это особое отношение? Мы проводим вечера вместе, просто общаясь. Обычно я сижу со стаканом чего-нибудь крепкого в одной руке, с сигаретой в другой, он сидит напротив, поджав свои худые ноги. Он спрашивает меня, почему я так много пью, а я рассказываю про фею Тоску и ведь ни капельки не вру. Могу ли я рассказать про тебя и про все то, что случилось с нами? Про свою семью, про письмо и про Лондон? Нет, я не могу. То ли мне не хватает внутренней силы сделать это, то ли потому что ты только мой и Лондон только мой, хоть и проживают там свыше восьми миллионов человек. Тебе я не мог рассказать по понятным нам причинам, но тут другой случай, тут я сижу в квартире в своем чертовом родном городе. Ты только мой, хотя нас больше не существует. Ты только мой, хотя нас разделяют километры и месяцы. Ты только мой вот тут, под ребрами, в остальном мы теперь чужие люди.
Однако, как много бы я о тебе не думал, ты не появишься.
Тебя не будет.
Ни сегодня. Ни завтра.
Звонок в дверь. Я спускаю ноги с дивана, шлепаю по паркету босыми ногами. Кого занесла сюда нелегкая? Все дома и я никого не жду. Даже не смотрю в глазок, а просто открываю дверь, поднимаю глаза...
Однако, как много бы я о тебе не думал, ты появился.
Ты есть.
Сегодня.
Сегодня.
Сегодня.
Радость? Счастье? Не чувствую. Ноги подкашиваются, я немного отшатываюсь, но продолжаю смотреть на тебя.
Что ты здесь делаешь?
Что ты, черт возьми, здесь делаешь?!
А главное, как?!
Боже мой, мать твою. Мать твою, боже мой.
Глаза лезут на лоб, а рука вцепилась в дверную ручку. Что ты говоришь? "Здравствуй"? Ты точно не привидение? Кажется, я забыл, как дышать. Кажется, мне так плохо, что я сейчас же поцелую свой чудесный паркетный пол. Мне нужно сесть, нужно собраться, успокоиться. Хотя, как тут успокоиться, когда тут такое? Тут ты! Тут, блять, целый ты! Какого, Господи прости, хуя?
Я не вижу отчетливо ни твоего выражения лица, ни твоей одежды, ни как ты стоишь, более того, я даже не слышал, каким голосом ты сказал свое здравствуй. В глазах размыто и темно, но это все не важно, самое главное сейчас: почему и как? Как и почему?
Кажется, я просто тронулся умом. Да-да, именно так, не смог вытерпеть, что теперь мой мозг выдает мне такие шуточки. Но видение не уходит, а щупать его как минимум не культурно. Не знаю, что можно делать с галлюцинациями? Если я приглашу его внутрь, не поспособствует это развитию моего сумасшествия? Хотя, я стою с видом полнейшего шока вот уже несколько вечностей, это уже достаточно, чтобы решить, что я с головой поссорился.
- Привет, - отлично. Просто прекрасно. В горле резко пересохло и уж свое "привет" я говорю так, будто голос вовсе не мой, а из какого-нибудь трещащего-шипящего магнитофона. Голова болит. Слишком много за пару минут.
Наконец-то я отвожу взгляд и отхожу в сторону. Почему я чувствую стыд и вину? Почему ты здесь?
Что мне делать, скажи? Как мне, черт возьми, поступать? Как реагировать? Должен ли я кинуться к тебе на шею со слезами на глазах или наорать, мол, какое слово из "я прощаюсь с тобой" тебе непонятно? Должен ли я быть до бесконечности рад или очень зол? Я ведь правда не знаю, я не понимаю, я не чувствую.

+1

4


Ты не считаешь, сколько дней я тебе не звонил,
Не отвечаешь ни по одной из своих двух мобил
И засыпаешь рядом с тем, кого я бы убил,
Если только бы встретил и если хватило бы сил!

    Самое худшее. Жизнь учит нас думать о самом худшем, рассчитывать на самое худшее, готовиться к самому худшему. Жизнь учит нас странным вещам. Обращать свои мысли к мечтам и несбыточным надеждам - это считается нецелесообразным, думать о самом худшем - в пределах нормы. Весь мир готовится к разочарованию. Человечество готово к апокалипсису, дефолту и новой великой депрессии, но никто из нас не может подготовиться к собственным личным неудачам, хотя именно их прогнозирование, казалось бы, должно даваться легче всего. Но нет. Женясь на прекрасной женщине, ты отчего-то не готовишь себя к самому худшему, а, напротив, полагаешь, что все сложится замечательным образом. Таково главное заблуждение наших дней. Мы учимся мужественно и спокойно разочаровываться, но слепо очаровываться так и не отучились.
   Нужно быть честнее во всем. Самое худшее - это то, что нам необходимо. Это жестко, болезненно и беспроигрышно. Все, что мы делаем, так или иначе обречено на провал. Все, кого мы любим, уже заведомо являются предателями или трупами. Все, что мы из себя представляем - самое худшее. Вокруг, внутри, всегда. Почему бы не заняться этим всерьез? Синоптики прогнозируют глобальное потепление, мы должны готовиться к самому худшему. Да. Пора переходить на личности, чтобы не очаровываться. Эй, Робб, я прогнозирую тебе старость в престарелом доме, потому что твоим детям плевать на тебя, готовься к самому худшему. Сандра, ты вряд ли выйдешь замуж в этом году или в ближайшие лет тридцать, потому что ты шлюха, готовься к самому худшему и четырнадцати котам в твоем доме. Нет, Джон, она тебе не даст, а про второе свидание сказала из вежливости, готовься к самому худшему. Люси, нет, они не перезвонят тебе, ты слишком тупая для этой должности, готовься к самому худшему. Так всем было бы лучше.
   Но если всерьез, по-настоящему очаровался, если забыл, как дышать, а за спиной выросли крылья, - готовься к самому головокружительному падению в своей жизни. Это будет невероятнее, чем прыжок с парашютом, умопомрачительнее, чем то состояние, которое принято называть "приходом". Полет из вечности в пропасть, полет с греческого Олимпа сквозь века от прекрасных богов через десятки войн и бедствий в наш мир мерзких грязных выблядков. Миллионы историй за одну секунду, и все это - под ребрами. Да, этот полет станет лучшим путешествием в жизни. А возможно - последним.
   Потому что если довелось парить в небесах - придется падать. Если случилось познать настоящую, окрыляющую любовь, - однажды она низвергнет тебя на острые скалы. Впрочем, нет, не низвергнет. Ебанет.

Прости, что не написал - я непременно б это сделал,
Если бы только не любил тебя на самом деле.
А на самом деле телефон не занят, а отключен -
Лежит на тумбочке, пока тебя там кто-то дрючит.

   Едва ли моя история отличается от сотен других таких же историй. В ней все прозаично, кроме старого, дышащего временем дома, камертона и одного маленького мальчика, который так и не рассказал мне, откуда приехал в Лондон. Знаешь, что самое неприятное? Теперь я думаю: а не специально ли все это было устроено, чтобы в один прекрасный день мальчик смог просто незаметно уйти?
   Это отвратительно, правда? Когда я вижу твое лицо, то думаю, что это отвратительно.
   Нет, ты так же красив, как и прежде, но мне хочется уйти. Потому что все это безобразно и мерзко, и я не должен стоять здесь, унижаясь и выклянчивая объяснения. Потому что уже услышал достаточно для того, чтобы безвозвратно все закончить. Одно холодное, почти равнодушное "привет".
   И я понимаю, что ты меня не ждал. Нужно было готовиться к самому худшему, но я, увы, не успел. Больнее будет падать. Я просто выдумал в своей голове всю эту историю, выдумал, что должен был найти себя, должен был постараться все вернуть во имя нашей любви и... бла-бла-бла. На самом деле с тобой все в полном порядке. Ты не убит горем, глаза у тебя не красные, ты не сидишь подле постели матери и не пишешь в дневнике о том, как страдаешь в этом богом забытом месте. Ты просто сменил номер телефона, чтобы я тебя не доебывал.

Ненавидеть проще, чем прощать, как ни крути,
А я заебался выбирать сложные пути.
Хочу опять уметь засыпать раньше пяти утра,
Не думая о том, чьим болтом занята твоя дыра.

   Я устал и заслуживаю отдыха. После этой дороги и этого ада я заслуживаю отдыха, но мне нужно идти дальше. Я мог бы зайти, но меня не звали. И я остаюсь стоять в дверях, потому что не могу распоряжаться этой квартирой по-хозяйски. Этой квартирой и тобой, потому что все в прошлом. Ты свободен, и вряд ли я когда-нибудь смогу простить тебе это. Потому что свободен ты. Не я. Труднее всего простить кому-то собственную слабость.
   Я просто положу этот альбом и навсегда исчезну из города и твоей жизни. Око за око. Впрочем, ты едва ли расстроишься. Я же добился всего, чего хотел: пришел, увидел и по-своему победил. Свою гордость. Так унизить не смогла бы меня даже Лиза, а ведь она искренне старалась сделать это. Просто наступает такой момент, когда уже нет никакого смысла. Вот есть ты, есть я, а смысла нет. Есть только этот фотоальбом как память о смысле, который когда-то у нас был. Теперь нет ни смысла, ни нас. Пока ты смотришь на меня изумленными глазами, я осторожно кладу на тумбочку в прихожей маленький альбом, сделав только полушаг вперед.     
   Прости меня, потому что я не могу простить тебя. Я больше не буду сломя голову перерывать города в поисках тебя. Я заебался, я ухожу.

Не будет идиотских фраз про любовь до гроба:
Здесь только боль, обида, нефильтрованная злоба.
Над строчками этого текста кружатся мухи,
Как птицы у кормухи, как у трассы шлюхи.

   Это довольно болезненное ощущение. Мои родители посещали семейного психолога, чтобы научиться идти на уступки и искать компромиссы. Мне кажется, множество семей занимаются этим, потому что не могут ужиться. И я был у этого скучного врача, конечно. Лиза считала, что я слишком сильно нажимаю на ее уникальную и неповторимую личность в своих требованиях. Не думаю, что я просил слишком многого. Я тактично советовал не быть блядью. Ведь если ты замужем, то почему бы не носить кольцо? Почему бы не говорить своим бесконечным ухажерам, что ты, все-таки, замужем? И почему бы не возвращаться домой раньше трех ночи? Почему бы меньше времени уделять своим друзьям?
   Мистер Эткинс сказал, что у меня завышенные требования. Пренелепейшая сложилась ситуация, впрочем, когда он узнал, что у меня самого нет ни друзей, ни "друзей", только общие с Лизой знакомые. Он посоветовал в скорейшем времени ими обзавестись. Никто не верил, что я не испытывал острой необходимости в дружеском обществе. Меня причислили к угрюмым интровертам и прописали человеческое общение как панацею от семейного несчастья. К чему вся эта печальная история?
   Всегда достаточно одного человека. Только одного, если это действительно тот Человек, в котором ты нуждаешься. И он всенепременно должен равноценно нуждаться в тебе. И вот однажды случается найти такого человека, тогда, когда все кажется уже потерянным, случается обрести вселенское счастье. Тут-то ты и теряешь голову, окунаясь с головой в это всепоглощающее чувство, и, безусловно, строишь блестящие планы на безоблачное будущее.
   А потом этот человек исчезает, забирая с собою "и жили они долго и счастливо", так еще и прихватив "и умерли в один день". Так бывает. Конечно, нужно понять и простить, но я не собираюсь прощать. Потому что у любви нет преград, все остальное - оправдания. Если два человека хотят быть вместе - они вместе, и, если они не вместе, значит кто-то из них этого не хочет. Смерть отца - безусловно серьезнейшая причина для того, чтобы переехать из Лондона в родной городок. Но с любимыми так не поступают. Не оставляют без объяснений и без возможности наладить хоть какой-нибудь контакт, не сбегают вот так, не сказав даже, где искать. Нельзя бросать кого-то, если в прощальной записке пишешь "люблю", потому что тогда, выходит, это вовсе не любовь. Хуйня какая-то.
   Ты стоишь неродной и потерянный, и я бы обнял тебя, да только рукам далеко тянуться. Я бы кричал на тебя, только ты никогда не услышишь. Потому что между нами милей больше, чем отсюда до Лондона. Потому что я твой шепот услышал бы в любой точке земного шара, но только не сейчас. Не сейчас.
   Я не знаю, что говорить. "Проходил тут мимо, решил заглянуть" - комично же подобное будет выглядеть. Ты смотришь так, будто увидел приведение. Еще бы, ведь ты явно не ожидал, что я окажусь настолько ненормальным и нетактичным человеком. Да, мне следовало бы написать "между нами совсем все кончено, совсем-совсем, Николай", но и тогда я вряд ли бы послушал.
- Хотел убедиться, что с тобой все в порядке и... что ты хорошо доехал. - Звучит так безутешно глупо и холодно, что я сам себе удивляюсь. Совсем не так я представлял себе эту встречу. Совсем не так. В моих мечтах ты был бесконечно счастлив меня видеть и неустанно повторял, что только и ждал все эти месяцы, пока я тебя найду, отрывал листочки с настенного календаря и грустно вздыхал. Жаль, что в жизни так не бывает. А я снова не успел подготовиться к самому худшему.

В чьей-то руке - твой зад, в чьей-то - медиатор старый.
Каждому своё: одному - ты, другому - гитара.
И, пока я тут давлюсь "Балтикой-девяткой",
Ты на блядках. И у тебя, по ходу, всё в порядке.

   Но то, что я по ошибке принял за самое худшее в одночасье перестает являться таковым. Что вы знаете о разочаровании? Теперь, третьего февраля две тысячи двенадцатого года в двадцать один сорок три я знаю о нем все.
   Абсолютно.
   Все.
   Тот самый полет через вселенную сквозь века. Вниз. И нет времени, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха, потому что все происходит слишком быстро. Я не успеваю опомниться, чувствую только, как все внутри воспламеняется, а пальцы леденеют, и выдержанная, выношенная боль достигает своего апогея. Будто под натиском обвалившегося потолка сжимается грудная клетка, и мне хочется согнуться, завыть, закричать. Высказать то, о чем так хотелось сказать попутчику в поезде, который все повторял, что я загадочен в своей печали. Высказать, выплакать, выорать. На мгновение боль сковывает все тело, но потом я снова начинаю дышать. Я должен держать лицо и спину так, как отец, что бы ни произошло.
   Из ванной комнаты квартиры Джереми выходит молодой человек в одном полотенце. И это не было бы нисколько трагичным при любых других обстоятельствах, вот только квартира, квартира действительно Джереми. Он здесь живет. Я говорю "он", потому что мне больше не хочется переходить на личности.
- Джер? С кем ты там разговариваешь? - Запросто спрашивает молодой человек, еще не разглядев меня. А я смотрю на него внимательно. Что ж, как это называется? Молодое мясо? Есть, на что посмотреть. Есть, на что променять.
- Похоже, у тебя действительно все в порядке. - Я чувствую, как скрипят намертво стиснутые зубы, отказываясь произносить вслух эти слова. Голос отдает змеиным ядом и вот-вот зашипит.
   Все, чего я хочу сейчас - швырнуть тебя в стену, а потом превратить его лицо в кровавое месиво. Иногда испытываешь потребность изуродовать что-то красивое. Такое бывает, когда бешенство подкатывает к горлу. Ей богу, лучше слезы, чем бешенство. Ты пугаешься, и я знаю, почему. Все дело во взгляде, он, - как это правильно сказать? - должно быть, зверский. Потому что именно так я чувствую себя сейчас. Я говорю "ты", потому что это вошло в привычку.
   Я больше не хочу переходить на личности, Джеремая. Это - самое худшее.

+1

5

Итак, он здесь. Дражайший Николай Ленский здесь, стоит напротив тебя, смотрит как бы сверху вниз, хотя вы примерно одного роста, но для себя ты кажешься неизменно маленьким. Неизменно, потому что так повелось с самого начала: ты ребенок, а он взрослый. А дети должны быть маленькими, что в поведении, что в росте, что во взглядах на жизнь. И не то, что бы тебе это не нравилось, даже скорее наоборот, устраивал такой расклад, он был удобен и приятен, вроде бы, для обеих сторон. Но не сейчас. Сейчас это страшно давит, нагоняет страх, выворачивает нутро наизнанку. Потому что ты ребенок, а он взрослый. А взрослые имеют свойство брать ремень в руки и бить, куда попадет, а это больно и обидно, и страшно.
Итак, он здесь. Дражайший Николай Ленский здесь, стоит напротив меня, держа руки в карманах своего пальто. И нет, бить ремнем ты не собрался, кажется, ты решил бить кое-чем другим, что куда сложнее переносить. Или не решил? Никаких знаков нет ни в выражении лица, ни в позе, ни в целом обстоятельстве, в котором происходит наша сегодняшняя встреча. Ты не улыбаешься, о, совсем не улыбаешься, чтобы дать мне понять, что все хорошо. Что ты не злишься. Что ты, как говорится, пришел сюда с миром и благими намерениями. Что я могу успокоиться и улыбнуться в ответ. Всего одной улыбки вполне достаточно. Ну же, улыбнись, тогда я буду знать, как следует реагировать, зачем ты пришел и почему. Ну же.
Но нет. В этот раз спасительной доброй улыбки не будет. Шок и паника утихают, сменяются обыкновенной тревогой и страхом.
Думаешь, я боюсь тебя? Совсем нет. Я совершенно не боюсь тебя как человека, иначе стал бы я три года доверять все, что у меня было? А это душу и тело, ведь больше у меня ничего нет. Да и как можно бояться добрых глаз, теплых рук, успокаивающего голоса? Обычно они были такие. Как можно, когда за окном холодный январь, а рано-рано утром надо вставать на учебу, встречаться с морозной реальностью за пределами кровати, но ты просыпаешься и тебе совсем-совсем не холодно, потому что те самые теплые руки крепко обнимают твое худое тельце, согревая тело, душу и будущий день? Как можно, когда перед выходом в суровую студенческую несколько часовую жизнь тебя жарко целуют в губы, смотрят в глаза и говорят, чтоб ты был сегодня молодцом? Как можно, когда смех, цвет глаз, шепот, пальцы, шея, мысли и вообще абсолютно все в этом человеке кажется тебе неимоверно прекрасным? Нет, я не боюсь тебя.
Я боюсь таких вот неопределенных ситуаций, потому что я никогда в них не был. И боялся бы всякий раз, когда бы такие ситуации не происходили: сейчас или год назад. Я боюсь чертовой неизвестности. Всегда боялся. Но если раньше я мог бы покрепче сжать твою руку в своей, говоря себе, мол, Ник ведь рядом, а значит все будет хорошо, то сейчас я не могу. Даже если я протяну тебе свою руку, ты ее не возьмешь. Не возьмешь ведь? Твое лицо кажется уставшим, злым и безрадостным, не думаю, что тебе захочется брать мою руку.
А потом ты делаешь маленький шаг навстречу, из кармана показывается знакомый фотоальбом и я понимаю, какой хитрый и тонкий ход ты сейчас делаешь. Фотоальбом. С нашими совместными фотографиями, с нашими совместными улыбками, местами, а самое главное - воспоминаниями. Это значит "держи, мне больше это не нужно"? Я перевожу взгляд сначала на альбом, потом снова на тебя, но у тебя на лице будто бы застывшая маска полного безразличия к происходящему. Когда ты стал таким? Пока меня не было?
Хотя, могу ли я требовать от тебя что угодно в данный момент? Разве ты не в праве злиться на меня? Очень даже. Кому будет приятно, когда с тобой так резко и внезапно прощаются, приписывая слово "навсегда"? Через письмо, не лично, заранее ничего не говоря и даже никак не показывая в лице. Ужасно. Чем ты думал в тот момент, Джеремая? Сейчас это кажется совершенно глупым поступком, грязным и стыдным, а тогда казалось, что написать письмо своим витиеватым почерком - это лучшее, что можно оставить после себя, подарить, лучшее, как можно высказаться в последний раз. Говорить лично о том, что я большую часть своей жизни прожил в "Доме Молитвы", я бы не смог. А рассказывать бы все равно пришлось, если бы я заикнулся об умершем отце, иначе как объяснишь, что нужно срочно уезжать и без тебя, и надолго, если не насовсем? Врать? Боже, упаси. Однако все это не делает этот поступок менее подлым, что ли. Но я несколько раз написал "не приезжай" и вот ты здесь. Разжевал всю свою жизнь, чтобы ты понял, почему нельзя, чтобы ты понял мотивы моего поступка и вот ты здесь.
Ты здесь.
Ты здесь.
Ты здесь.
Эти слова расходятся эхом в моей голове, снова и снова, и я ничего не слышу, хотя ты говоришь что-то, типа, хотел убедиться, что все в порядке и прочая лабуда, которая звучит довольно комично, ведь уехал я несколько месяцев назад, я жив, а значит и добрался хорошо. Неужели только ради этого ты здесь, стоишь на моем пороге? Никогда и ни за что не поверю. Или чтобы сделать этот великолепный жест с фотоальбомом? Чтобы я видел, как они тебе больше не нужны? Ни фотографии, ни воспоминания.
Скажи, ты все еще любишь меня или чувствуешь огромную злобу из-за того, что я сделал? Она поглотила тебя, проглотила, сожрала? Теперь ты меня ненавидишь? Скажи, ведь я до сих пор люблю тебя. Люблю как полгода назад, как год, как два, как в самом начале. И что-то мне подсказывает, что буду любить и дальше, еще лет пять, десять, двадцать, сорок, на сколько меня хватит. До конца своей жизни. Скажи, потому что я люблю тебя.
А лучше молчи, я не переживу, если ты скажешь нет.
И даже где-то внутри меня восстает мой погребенный романтик-позитивист, который обычно нашептывает мне на ухо "все будет хорошо, все будет навечно". Он встает и сейчас ради этого, я слышу, как хрустят его кости, как он хрипит и вздыхает, готовясь наконец-таки произнести столь заветные слова, чтобы я поверил. Чтобы я поверил, что ты, Ник, здесь неспроста, а по любви, ради любви, из-за любви. Что жест этот никакой не "мне не нужно", а самое настоящее "это наше будущее". Ну и что, что я и ты сейчас стоим на пороге не нашей классной лондонской квартиры, а во вшивом Барли Хиллс. Ну и что, что через несколько кварталов стоит этот до чертиков божественный "Дом Молитвы", где сейчас, вероятно, молится моя мать за умерших, ну и за меня там заодно.
Однако, ты кое-что забыл, Джереми. В мысли влетает далеко не "все будет навечно", а незамысловатый вопрос с обыкновенной живой интонацией. Я резко поворачиваюсь и вижу в глубине квартиры человека в полотенце. Мне кажется, или я слышу, как что-то трескается? Ах да, это те самые "ну и что", которые в данный момент разлетаются на тысячи осколков.
Я понимаю, как это выглядит со стороны. Прекрасно понимаю и прекрасно краснею, начиная с шеи.
Действительно все в порядке? Хороши шутки! Я в дерьме.
Теперь я смотрю на тебя и тут же бросает в дрожь. Скорее не от взгляда, хотя и он более чем красноречив, и в принципе не нуждается ни в каких дополнительных словах, а от одной мысли, как ты сейчас все это видишь. Мерзко видишь. Какой ужас. Но ведь все совсем не так! Это и проситься сорваться с губ, но я все же стою как вкопанный и хлопаю глазами, не в силах что-то сделать и что-то сказать. А что делать и что сказать? Разве есть такие слова и такие действия, которые тут же помогут тебя разубедить в увиденном?
- Это совсем не то, что ты думаешь, - только и могу выдать совсем тихо своим дрожащим голосом. Ну да, и он тут же кинулся тебя обнимать с извинениями, мол, прости, что так отреагировал на мирно прогулявшегося молодого человека в полотенце в твоей квартире, все же в порядке.
Нет, нет, нет, боже мой, нет!
Только не так!
А дальше все как в хреновом старом фильме с порванной, а после наспех склеенной лентой. Или как во сне. Это в принципе не важно. Самое важное - ты уходишь. Вот я вижу, как ты кладешь свои руки в карманы. Может быть, что-то говоришь, а может молча испепеляешь взглядом меня и того парня за моей спиной, не знаю, я не слышу, в моей голове только белый шум, да и картинка весьма размыта. Потом ты поворачиваешься спиной и мерно удаляешься от меня, спускаешься по лестнице, а после вниз по улице. А я выбегаю босыми ногами на ледяной бетон, меня прошибает миллиардами мурашек от холода, но я стараюсь спуститься вниз по лестнице. Я кричу "постой", "не уходи"и много всякой хуйни из разряда "все совсем не так". А ты даже не поворачиваешься, чтобы взглянуть на меня.
Такая моя участь?
Закадровый смех. Действительно, такие старые ленточные фильмы обычно сопровождаются каким-нибудь забавным регтаймом, обязательно комедии или трагикомедии, ты мне показывал. Мы смотрели. Точнее, ты и я смотрели.
Я останавливаюсь, потому что у меня больше нет моральных сил бежать дальше. Медленно стекаю вниз по перилам, сажусь на ступеньку и закрываю лицо руками.
Что это все было? Почему в голове бьется только одно слово "упустил"?
Упустил. Упустил? Упустил. Упустил!
Как странно кричать "постой", когда ты до этого уже сказал "прощай".

+1

6

Сплин - Лиличка

http://3.firepic.org/3/images/2014-08/15/th54z7jkscup.gif

Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
давай простимся сейчас
.

   Нам стоит поговорить. Мне нужно кое-что сказать тебе, очень важное. Ты ведь внимательно слушаешь меня, верно? Здесь нет ничего сверхъестественного, эта мысль вдруг зародилась в моей голове и обрела форму, которую я должен выразить. Здесь нет ничего необычного или странного, ничего, что могло бы нести в себе смысл или пользу. Просто набор слов, который я должен донести до тебя.
   Нам стоит поговорить. Мне нужно кое-что сказать тебе, очень, очень важное. Не трогай меня больше никогда. Не прикасайся. Никогда. Мне тошно.
   А все эти три года - пропади они пропадом. Все ведь могут ошибаться, так? Все могут? Чем я - не все? Только моя ошибка обошлась дороже, чем невыгодно купленные гнилые помидоры для ужина. С людьми труднее, их на плесень и гнилость не прощупаешь, темные пятна в них не разглядишь, пока однажды случайно не откроется дверь ванной. Так бывает: одна крошечная случайность меняет полностью одну, две, а может и три жизни. Да, бывает такое, что однажды одна какая-то не вовремя открывшаяся дверь ломает отношения, судьбы и прочее, прочее, прочее.
   Случайность? Не думаю. Едва ли я могу назвать себя фаталистом, но отчего-то более, чем полностью уверен: это должно было произойти. Как будто весь свой путь я проделал только для того, чтобы прийти сюда и увидеть прикрывшегося банным полотенцем молодого человека. Как будто именно это я должен был увидеть, уяснить, в это я должен был уверовать, чтобы отрезало - навсегда.
   Хочется сказать что-то вроде "эй, Джерри, ты ведь заикался про то, что мы должны дожить вместе до старости", но я сдерживаюсь, потому что это больше не мое дело. Планы на будущее, воспоминания о прошлом, мечты, - гори оно все синем пламенем. Разочарование бьет по обеим щекам, не дожидаясь, пока я их подставлю. Сердце все летит вниз, только не в пятки, а в бетонный пол, и это так отвратительно горько, что хочется смеяться. Предательство никогда не ударяло так сильно, наотмашь, сбивая с ног. Когда знаешь, чего можно ожидать, никакой любовник не в состоянии удивить, но, когда доверяешь человеку во всем, незыблемая крепость доверия рассыпается на груду камней грандиознейшим образом, и ты оказываешься прямо под ней.
   Но я не могу поверить. Я не хочу и не могу в это верить, не могу верить собственным глазам. Я отказываюсь верить в это, хотя все говорит само за себя. Как же мерзко, как же невыносимо больно осознавать, что твой мальчик, мальчик, которого ты любил больше всего на свете, мальчик, которому посвящал багатели, в которого вкладывал всю душу, которого лечил, не отходя от постели, мальчик, которого ты носил на руках, мальчик, которому ты рассказывал сказки и пек печенье с молоком на ночь...
   Такая же сука, как и все остальные.
   Раздвигает перед кем-то ноги, пока его отец гниет в гробу. А я улыбаюсь. Чувствую, как уголки губ плывут в разные стороны, имитируя улыбку. Я улыбаюсь и качаю головой, когда он кричит мне "постой, послушай", улыбаюсь и качаю головой, мол, да-да, милый, да-да, ты все верно говоришь, я тебе верю. А потом я отворачиваюсь.
   Самое страшное, когда ты переполнен дерьмом, разрывающим тебя изнутри на части - видеть, как отворачиваются близкие. Близкие и далекие, любые, они отворачиваются. Смотрят пристально, а потом ты видишь только затылок. Или зад - кому как больше нравится. Самое страшное - остаться тет-а-тет с этим дерьмом, грязью и ненавистью к себе. В такие моменты пишутся стихи, книги, картины, музыка, а еще удачно завершаются попытки самоубийства: тут уж как повезет. И я отворачиваюсь. Молча. Хладнокровно. Навсегда.
   Но мой мой мальчик бежит за мной следом по лестнице, а я хочу его с нее спустить. Но лицо нужно держать до последнего, а так хочется развернуться и вытрясти за шкирку. Я спокойным уверенным шагом илу вниз по лестнице, не оборачиваясь и не моргая, а в голове плещется только одна мысль. Мой нежный мальчик оказался такой же сукой, как и все остальные. Я не знаю, куда должен идти, и ноги не ведут дальше автобусной остановки. Я вспоминаю, как не смотрел на не моего моего Джереми, а только сквозь, когда он хотел дотронуться до моей руки.
   Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай. Довольно. Достаточно. Хватит.

Всё равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.

***

   За окнами ливень, и Джереми снова утянул у меня второе, мое одеяло. Пробки, конечно, выбило, и теперь мы лежим, обнявшись, при мягком мерцании свеч, а за окном буйствует природа. Осенние ночи становятся все холоднее, и одевать его приходится все теплее. Мальчик жмется ко мне во сне изо всех сил, из-под двух одеял, в одно из которых Джерри бережно укутан мной, виднеется только кончик его носа. Еще он умилительно и смешно сопит. Мне невозможно холодно, но я не в праве потревожить его сладкий детский сон.
   В одно мгновение мальчик просыпается, почти вскрикнув, и беспокойно возится под одеялом, ища мои руки.
- Тише, тише, мой маленький. - Нашептываю я ему на ухо, освобождая от одного одеяла и крепко прижимая к себе, так что он похож на ребенка, с головой закутанного в пеленку и лежащего на моей руке. - Что случилось?
- Не бросай меня, - тихонько говорит Джереми, и трудно понять, проснулся ли он или его мысли все еще во сне. Он мелко дрожит и чуть не плачет, еще сильнее прижимаясь к моей груди.
- Я здесь, Джерри. Не брошу, никогда не брошу.
- Мне приснилось, что ты ушел. - От всхлипывает и судорожно выдыхает, ластясь ко мне. - Бросил меня одного.
- Но я здесь, это просто сон, глупенький. - Я мягко улыбаюсь, поглаживая его по волосам. - Кто-то слишком часто думает об этом.
   Забираюсь руками под одеяло, и мальчик густо краснеет, потупив взгляд. Он все еще стесняется прикосновений и прячет лицо на моем плече, когда я глажу его поясницу. И улыбается, конечно, улыбается. Джереми еще толком не научился целоваться, только послушнотприоткрывает рот, позволяя себя целовать, при этом жутко краснея, и это до того мило и чисто, что я чувствую себя самым счастливым человеком на свете.
- Никки. - Он отстраняется, упершись ладошкой в мою грудь, собирается как будто с силами, вдыхает глубоко, так, что плечи поднимаются и опускаются, и почти решительно шепчет: - Я совсем не смогу без тебя.
- Я никуда не уйду, никогда. - Беру его маленькую ручку, целуя запястье.
- Никогда-никогда? - Мальчик заглядывает в мои глаза.
- Обещаю.
- Никки... - Выдыхает он мне в шею, обвив ее своими ручками. Я беру книгу, лежащую рядом, и открываю первую главу, которую читал уже, кажется, сотню раз. "Зовите меня Измаил. Несколько лет тому назад - когда  именно, неважно - я обнаружил, что в  кошельке у меня почти не осталось денег, а  на земле  не осталось ничего,  что могло бы еще  занимать меня, и тогда  я решил сесть на корабль и поплавать немного, чтоб поглядеть  на мир и с его  водной стороны".


Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.

   Воображение издевается надо мной. Оно услужливо рисует картины того, как этот сукин сын вставляет свой член в моего, м о е г о Джерри. И Джерри в моем воображении не особенно против. Охотно подставляет зад первому встречному. И чем сильнее вся эта грязь разбавляется картинами прошлого, в которых Джереми почти клянется мне в вечной верности, тем паршивее становится на душе. Я дохожу до автобусной остановки в каком-то беспамятстве, но с твердым намерением ехать. Не знаю, куда, но я должен уехать сейчас и навсегда. Вот только глупо полагать, что ночью в таком маленьком городе ходит общественный транспорт. Лавка на остановке пустая, как и совершенно вся улица, по которой пробегает редкая машина, и я сижу, кажется, бесконечно, не зная, десять ли минут прошло, сорок ли.
   Замечаю, что в мою сторону идет, шатаясь, человек, женщина, когда она подходит уже вплотную и говорит:
- Сука блять.
- Простите? - Я поворачиваю к ней голову, оглядывая: молодая девушка выглядит потрепанной в ярком свете фонарей, одета она не по погоде, волосы торчат в разные стороны, а лицо измято и кровит.
- Чего тебе? - Грубо спрашивает мисс, резко садясь на лавку рядом.
- У Вас кровь, Вам нужна помощь врачей? - Должно быть, нужно вызвать скорую.
- Ты больной, что ли? - Еще грубее бросает она и смотрит на меня, будто я умалишенный. Это внезапное происшествие, напротив, отрезвляет меня от собственных мыслей. Я прекрасно понимаю, что моя собеседница - путана, но уж лучше быть честной проституткой, чем бессовестной блядью.
- Простите, мисс. Я могу чем-то помочь?
- Один мудак вместо денег. - Она указывает на большой синяк под глазом и сплевывает на асфальт. Кровью. - Грязные выблядки.
   И у нас завязывается разговор: я сокрушаюсь, что никто из нас не застрахован от человеческой жестокости, узнаю, что проститутку зовут Мила. Мила называет меня малахольным и говорит, что надо пить. Я пью из ее бутылки. Я пью и думаю о том, что, если бы Иисус умирал сегодня, то это произошло бы на полу туалета какого-нибудь душного бара. И никто бы не узнал о нём. Просто здесь не за кого умирать. Иисус был бы завсегдатаем грязного бара, а Дева Мария - той еще блядью.
- А у тебя что? - Усмехается Мила. - Не вовремя вернулся из командировки?
- Почти. - Я тоже стараюсь улыбнуться.
- Мой жених меня из дома вышвырнул. Я сама из Молдовы. Сдохнуть хочу. Все люди - твари. Вот ты - веришь в любовь? Если еще веришь, то и тебя скоро наебут.
   А ведь все, все совсем просто.

И в пролёт не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.

***

   Я жалею, что приехал. Когда не с чем сравнивать, не можешь объективно оценить ситуацию. Письмо оставило отпечаток беспросветной, но одновременно светлой, даже возвышенной грусти в сравнении с той грязью, что вылилась на меня сейчас. От нее не убежишь и не спрячешься, потому что все вокруг, каждый камень насмешливо вопит: "тебя предали, тебя снова предали".
   Снова. Предали.
   Что теперь, куда? Ночь, незнакомый город, замерзшие пальцы. Я бы остался здесь и подождал, пока умру от мороза, но со здешними морозами можно только продрогнуть и подхватить пневмонию. Мне теперь жить незачем, теперь, когда от меня окончательно и совершенно точно отказался единственный человек, для которого я мог и желал существовать. Я свободен теперь, и мне не нужна эта свобода. Я шагнул бы под колеса поезда или машины, но не могу, потому что взрослые не бросают своих детей. Это дети могут сбежать из дома, а взрослые, настоящие, всамделишные, такие, которые не бросают на ветер слов, никогда так не поступают, потому что несут ответственность. Таким взрослым приходится много терпеть и прощать, и умирают они раньше, чем положено, но никогда не бросают. Ни слов, ни детей.
   Знаешь, чего я хотел бы? Это совсем немного, мне кажется, но так трудно. Я хотел бы не говорить попусту. Ведь каждое слово, мой милый друг, должно быть весомо. Каждое слово должно хлестать тебя оголенными проводами моих чувств, должно проводить электричество по венам. Я хочу, чтобы ты чувствовал то, что я чувствую, но не в моих силах выразить так много. Не в моих силах даже думать об этом так, как должно думать, потому что мне недостаточно слов. У любви свой язык, и он молчит.
   Знаешь, чего я хотел бы? Я хотел бы тоже начать писать письма, чтобы мои чувства, облаченные в слова и запечатанные в белых конвертах обрушили на тебя свою мощь, с силой толкнув вниз; чтобы ты, летя в свободном падении, чувствовал, как замирает сердце и душа рвется наружу. Но ты лучше ладишь со словами. Ты говоришь, а я слушаю. Я привык слушать музыку, и я слушаю музыку твоего голоса. Я хотел бы выверять каждое слово, чтобы оно было исключительно нужным, но не могу. Отчего же я не могу?
   Ведь мне нужно спешить. Потому что история наша, как и вся человеческая история, пишется именно сейчас. В нашей истории нет ничего грандиозного, ничего сверхчеловеческого, однако она важна для меня. И я не могу потерять ее вот так, не оставив никаких ее свидетельств, кроме собственной памяти. Думаешь, спустя сотни лет кто-то будет помнить о том, что когда-то в пыльном доме жил Николай Ленский? Если мне не суждено оставить след в Истории, почему бы не наследить исключительно для себя?
   Но я не смогу сказать так. Нет в моем слове такой силы. Поэтому я молчу. Я только зря потратил бы бумагу, если бы принялся писать, потому что за всю свою жизнь не помыслил ничего совершенного, а моими лучшими словами были те, от которых ты так искренне улыбался, прижимаясь ко мне. Мой милый, милый, бесконечно любимый Джеремая. Клянусь, я осыпал бы поцелуями твои колени, пав ниц, если бы почувствовал, что ты по-прежнему любишь меня...
   ...А не боишься вот так низко и мерзостно, как шкодливый ребенок, которого только что поймали за локоть.
    Скитаясь по безлюдным улицам, я упираюсь в чуть покосившуюся вывеску, приглашающую на ночлег  в отель. Место это выглядит недобрым, даже пугающим образом, но я захожу, потому что в окнах первого этажа горит свет, и, хотя за стойкой регистрации никого не оказывается, вскоре ко мне подходит сонно улыбающаяся девушка.
- Добрый вечер, мисс, у вас есть свободные номера? - Так же устало спрашиваю я, и она кивает:
- Здравствуйте, да, конечно. Вы один?
- Это так заметно? - Я усмехаюсь, а она хлопает большими непонимающими глазами.
   Да, теперь я один. Один в этом городе, в этом отеле, в этом мире. Я дождусь утра и непременно уеду отсюда как можно дальше, уеду из Англии, только бы не видеть всего этого, не вспоминать. И в Лондон никогда больше не вернусь. Сажусь на скрипнувшую кровать, так и не сняв пальто, и прячу голову в коленях, дергая волосы. Моя новая жизнь тикает противозными стрелками старых часов и хрипит не настроенным телевизором. Я комкаю в руках листы бумаги, исписанные твоим почерком, комкаю и отшвыриваю от себя. Боль мешает дышать, мысли не позволяют заснуть. Но, черт возьми, я все еще люблю тебя.
- Джерри.

Отредактировано Nikolai Lensky (2014-08-16 00:30:45)

+1


Вы здесь » IDOLUM » ЛЕТО '78 » step on your painful road.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC